Иван Сергеевич Шмелев

СТАРЫЙ ВАЛААМ


К предыдущей странице                 Оглавление


XII. В скиту Коневском. - Прощанье. - Валаамский дар

      Мы едем в Коневский скит, - во имя Божией Матери Коневской, верстах в шести от монастыря. К крыльцу гостиницы подан тарантас, запряженный сивой лошадкой. За кучера - монашонок-карел, "молчальник". Он всегда возит о. игумена и сидит на козлах по уставу: со страхом и трепетом. Во всю дорогу он не произнес ни звука. Лошадка неторопливая, ленивая, могла бы и походчей идти, но кнуток Валааму неизвестен: "блажен иже и скоты милуяй".

      Погода серенькая, дождливая: унесли лето журавли. Едем лесом. Остро пахнет грибами, осеннею горьковинкой хвои. Намокшие лапы елей цепляют нас за шляпы и осыпают дождем. Неуютно теперь в лесах. А как пойдут настоящие осенние дожди да бури, леса зашумят-завоют, повалят лесные буреломы, - жутко тогда в лесах. А отшельники по глухим скитам будут выстаивать ночи на молитве, а днями колоть дрова и собирать валежник. А рыбаки-монахи на своих древних ладьях выйдут на бурную Ладогу закидывать свои сети-мрежи; на кирпичном заводе трудники будут мять мокрую глину на кирпичи, каменотесы - ломать на горах гранит; машинист-монах пойдет на качливом "Валааме" за многие версты на дальние острова. Бури, ливни, метели, - все едино: Валаам не остановит своей работы - служения "во имя": подвижнических трудов, молитв. К полунощнице - движутся старцы по сугробам, лесам, проливам. Светит им Свет Христов.

      Едем орешником. Осенняя на нем ржавчина. Под колесами жвакает, сочится. Что это там краснеет? А, рябина. Мокрые кисти виснут. Скука и неуют. Вон болотце: унылая осока, шатаются камыши под ветром. Мокрый монашек повстречался, несет розовые грибы - рыжики, молоденькие, промытые. Весело нам кивает, словно и нет дождя. Опять часовня, плачет осенними слезами черный гранитный крест. Белки теперь по дуплам, и лисичка подремывает где-то. Вон, над полем с гнилым сараем, тряпками носятся вороны в ветре - какие-то у них дела. Гремят по "луде" колеса тарантаса. Прокатили: мягко, опять по иглам. От игол тянет душною скипидарной сыростью. Ну вот, приехали. Поперек дороги мокрый плетень из хвороста, - дальше и нет пути: тупик, скит.

      Монашенок молча остановил лошадку и остался сидеть, как мумия, - так и не обернулся к нам. Стало быть, выходить. Отыскиваем в плетне проходик. Видим с холма озерки, кусты и церковку. Сеет дождик, скучно шуршит по листьям. Идем мимо черных огородов, доходим до деревянной церковки, - ни души. Воистину - скит, пустыня. Церковка заперта. За огородом, на холмике, две смежные избушки. Это кельи пустынников, связанные сенями. Плачут в дожде оконца, дымок курится и стелется, дождь надолго. В каменистой горке выбита криво лесенка. Мы, скользя, поднимаемся к избушкам. Да где же скитники? Заглядываем в сени и видим: вот они, жители пустыньки. На полу сидят трое: седенький, тощий старичок в скуфейке, приятный такой лицом, мертвенно-восковым, бескровным; черноватый монах, лет сорока, кряжистый, с горячими глазами, и юный послушник, светлоликий, с тонкими чертами, в золотистых локонах, как пишут ангелов. Сидят молча и старательно чистят лук, режут ботву с головок.

      - Бог в помощь, здравствуйте!

      Возглас пугает их. Так они были заняты работой - а может быть, и мысленной молитвой, - что не слыхали, как мы вошли.

      - А, Господи помилуй...- сказал старичок-схимник, и я понял, что это о. Сысой, о котором говорил нам странник. - Лучок вот режем, Господи помилуй.

      Прочие только поклонились и продолжали резать. Не вовремя мы, видно, попали. Стоим, молчим. А они продолжают резать, будто нас здесь и нет. Наконец схимонах говорит опять, будто с самим собой:

      - Лучок вот режем, Господи помилуй.

      Я думаю: они разучились говорить и молчат от смущения. Прошу показать нам церковку и келью о. Дамаскина.

      - Возьми ключи да покажи им... все обскажи про батюшку...- говорит старичок мальчику в локонах. - А угостить-то вас и нечем... Господи помилуй...

      Мальчик ведет нас к церковке, скребет огромными сапогами по камням. Церковка небогатая, бревенчатые тесаные стены, скромный иконостас; дощатый, в сучочках, пол. Пахнет сосной и ладаном. Я спрашиваю мальчика, давно ли он на Валааме.

      - Год скоро. А здесь, в пустыньке, шесть месяцев. Из Питера он, служил в экспедиции государственных бумаг.

      - Что привело вас на Валаам?

      - Не знаю... Читал про Валаам, и понравилось, как живут тут. Богу служат.

      - Но ведь тут трудно, в такой неуютной обстановке... особенно после Петербурга?

      - Святые отцы жили...- говорит он. Я смотрю на его локоны ангела. Может быть, и он "отсеянный"? Таким, должно быть, и юный Дамиан был. Есть такие, особенные, родятся как-то, чуждые "сему миру".

      Идем к озеркам. Соединяет их деревянный мостик, над проточком. Берега заросли осокой.

      - Говорят, много у вас рыбы?

      - Уха живая. Ловим только на монастырь, а здесь рыбку не позволяется и в великие праздники вкушать. Ручная у нас рыба, черпать корзиной можно. Сейчас хмуро, а солнышко когда, так спинки и синеют, перышками играют. У нас в обители там рыбу из икры разводят, завод такой есть. И форель разводят, и сигов, и лосиков... Чего-чего только не делает братия у нас. У нас прямо целое государство, только духовное, конечно. И свечной завод, и кожи мочим, и скипидар гоним, и переплетная у нас есть, и лекарственные травы растим, и сукна валяем, и посуду обжигаем, скудельный заводик есть... и лесопильная, и конный завод, и граниты шлифуют, и мрамор полируют. Господь умудрил, и мастера-рабочие тянут к нам, с питерских заводов да и совсюду. Ведь разные люди на свете... есть и озорники, рабочий-то народ, а есть и в рабочем народе "зернышко Господне", на слово Божие идут. Вот и живем, как царство. Мальчик удивил меня разумной речью.

      - Вы где учились?

      - Городское окончил, а потом меня папаша к себе в экспедицию устроил, краски мешать-тереть. Я там рисовать стал... У нас там граверы тонкие, первые граверы во всем свете.

      - А жалованье вам платили?

      - Конечно. Я получал 24 рубля на месяц, подростковое, как ученик. У нас там особое жалованье, там люди отборные берутся, верные, от отца к сыну, даже дедушки служили. Ведь там и деньги заготовляют, и надо держать секреты, там все крепкие люди, верные.

      И он - ушел! Значит, тоже крепкий, "отсеянный". Юный совсем - и такое жалованье, театры, всякие соблазны, лакомства в магазинах, семья, очевидно, зажиточная...- и ушел в глушь сюда, в скит, в пустыньку, лучок режет, гремит в таких сапогах - ноги, небось натерло...- "понравилось, святые отцы жили"!

      - Вы читаете здесь какие-нибудь книги?

      - А как же, отцов Церкви... Исаака Сириянина, Макария Египетского... что "старец" укажет, о. Сысой. Он тоже зна-ет Писание. Простой он с виду и очень смиренный духом, а твердый в искусе. Он руководит хорошо, толкует мне. Только он, конечно, меня жалеет, добрый очень... Строже бы надо, а он что же... за искушение сто поклончиков, а больше и не возвестит.

      К нам подходит схимонах Сысой.

      - А вот здесь, - показывает он на камень у воды, - птицы-гагары гнездо вьют и птенцов выводят... и нас не боятся. Гагара - птица нелюдимая, самая строгая, любит самую даль-крепь... глухие, значит, места. А вот, еще при о. Дамаскине, когда молодой он был, больше полсотни годов все ведутся гагарки-то. И каждый год только одна пара прилетает.

      - И сегодня прилетали?

      - Нет, ноньче что-то не воротились, первый год так. Малоптенцовые они, больше парочки не выводят. И вот первый год не прилетели, а то всегда. Это их в миру злой человек, может, напугал... пострелил, может.

      - Вы давно здесь в скиту?

      - Два годика. А то все дозорщиком был в Никольском скиту, на островке. До схимы о. Стефаном звали.

      - А это что такое - "дозорщик"?.. на Никольском островке служили?

      - Монастырь берег, от приходящих. Зимой по льду к нам бредут... ну и стерег, обыскивал. Дело Божье, нельзя пропускать... искушение несут нам, есть такие озорники. Грех протащить хотят, запретное. Слабые есть из братии. Ну, я табачок в озеро, и еще чего, похуже... об камушек. И огорчения бывали... били меня лихие люди. Потрудился я, а вот теперь на отдыхе - грядки копаю, лучок сажаю. Молиться-то?! И молюсь по малости... Господи помилуй. Ну, дай вам Бог получить, за чем приехали. Проводи их, сынок, покажь келейку батюшки Дамаскина...- сказал о. Сысой послушнику. - А я уж пойду, лучок режем. Ну, спаси вас Бог, Царица Небесная.

      Он заковылял к своей келье, а мы перешли мостик и поднялись на горку, где под дубками, кленами и липками стояла пустая теперь келья игумена Дамаскина.

      На стене сруба прибит четырехаршинный крест, работы Дамаскина.

      Мы вошли в келью-клеть. Эта клеть, простая изба, разгорожена на четыре клетушки. В одной он работал, - а и повернуться негде; в другой молился, в третьей переписывал священные книги, в четвертой почивал.

      - Вот его моленная.

      Клетушка шириной в аршин, длиной в два. Аналойчик, икона, стул. В крохотное оконце виден краешек озерка, холмик, поросший лесом. Здесь искушали его бесы, устрашали, осенними бурными ночами, в этой живой могиле. А он молился. И продолжалось это семь долгих лет, до главного подвига - строительства царства валаамского.

      - А вот его постель.

      В клетушке, под оконцем, дощатый гроб на полу и в нем рогожка.

      Мы вышли. Дождь перестал. Всюду висели на листьях капли, сверкали живыми алмазами на солнце. Выглянуло оно из тучи, сияло в мелкой волне озерка холодным блеском. Кораллами горели обвисшие рябины. За озерком о. Сысой - на огороде, копает лук.

      - Прощайте, о. Сысой! - подошел я к нему.

      - Бог простит. Бог простит... простите нас грешных... Я пожал с грустным чувством его восковую руку - ручку. Было мне почему-то его жалко, думалось, старенький, не долго ему пожить осталось. И еще подумал: "а ему, может быть, э т о радостно... ведь он верит в вечное, небесное..."

      - Прощайте... больше уж не увидимся... з д е с ь...- сказал он, словно на мои мысли, и посмотрел мне в глаза. Было в его глазах что-то... чего он не высказал словами: "т а м свидимся"? Я прошел в сени келий. Черноватый монах все еще обрезал лук.

      - А, уходите... Вы уйдете, а мы останемся. А скажите... слыхал я, немцы, будто, войну воевать хотят... не слышно? - таинственно спросил он.

      - Не слышно.

      - Ну, а как у вас там, в России, ничего?

      - Ничего.

      - А мне вот богомолец один сказывал... будто у России с Францией дружба завязалась... правда?

      - Правда.

      - Ну... неладно это. Француз, - он хитрый. Напрасно Россия с ними связывается. А что... голод будто недавно был?

      Этот был обыкновенный, до мира жадный, с живыми, даже горячими глазами, - "неотсеянный": так и останется "в решете".

      - На будущее лето, может, заглянете, новенького чего расскажете. В лесу живем, птица пролетит - не скажет, хоть и много видит.

      Этот не "отсеется" никогда.

      Мы сели в тарантас. Недвижный, насквозь промокший мальчик-карел сонно повел вожжами. Бойко пошла продрогшая лошадка, посыпало крупным дождем с орешника.


      В сенях гостиницы стоит у дверей о. Антипа с блюдом. Мы кладем нещедрую жертву нашу за щедрое гостеприимство. О. Антипа кланяется в пояс.

      - Маловато погостили, маловато...- жалея говорит он, - хорошо себя вели, и привык я к вам, милые. Скажете о нас доброе словечко т а м. Мы обнялись и поцеловались.

      - Скажу, батюшка... есть что сказать. Много видел я доброго, чего и не ожидал увидеть.

      - Вот и не забывайте нас, д о б р ы х-то. Хоть и отбились мы от мира, а все люди... не забывайте нас, проведайте. Сейчас вы к о. игумену, проститесь... да к угодникам прежде сходите поклониться, к Сергию-Герману, батюшкам нашим. Они вас в пути сохранят. А поклажу вашу мы на пристань доставим. Ну, с Господом.

      Мы поклонились угодникам и поднялись в покои о. игумена - получить, по валаамскому обычаю, благословение в путь.

      - Ну, как вам у нас показалось? - спросил о. игумен. Я сказал - что сердце велело мне. Он видимо был доволен.

      - Далеко нам до высоты подвижнической... тщимся, сколь можем, в меру духовной скудости нашей...- сказал он просто, благословляя нас. - Всегда вам рады будем. Скорбеть будете - приезжайте помолиться. Молитва - все и богатство наше.

      Сходим по гранитным ступенькам к пристани. Грустно нам уезжать - привыкли? Пароход "Петр" привез новых богомольцев, на праздник Успения, послезавтра; тянутся они в гору к гостинице. Говорят, что на 28 июня, день памяти преп. Сергия и Германа, бывает до пяти тысяч богомольцев. Всходим на палубу. Внизу монахи поют "Достойно". О. Николай грустно смотрит на отъезжающих. Мне жаль его. Кричу - "прощайте, о. Николай!" Он подходит нервными быстрыми шагами к борту, растерянно моргает, силится не заплакать. Голова поникла, руки заложены за спину, - приговоренный будто.

      - Прощайте...- уныло говорит он. - Туда, на родину вы... к своим... Вытирает красным платком лицо и задерживает платок у глаз.

      - Ведь четыре года я здесь... и никакого распоряжения! Забыли, не дают прихода. А как же мне без прихода-то... семье на шею. Бедные мы, бессильные... У кого связи, а у нас - ничего.

      Я с грустью думаю, что и у меня нет связей, ничем не могу помочь. Жаль только.

      - Истомился...- шепчет старик, чуть слышно, - чувствую, скоро и совсем обсижусь тут, не будет и тянуть туда. Прощайте, голубчики мои.

      Впоследствии я узнал, что опасения о. Николая оправдались, он навсегда остался в монастыре.

      По сходням идет монах, машет нам чем-то, завернутым в белую бумагу.

      - Обители благословение на путь вам. Я беру с поклоном, развертываю и вижу - хлеб! Чудесный хлеб валаамский, ржаной, душистый, с тонкой корочкой, пахнет и пряником, и медом. Отрезок длинной ковриги, фунтов на пять. Тут же мы и едим его, крестясь на золотые кресты и синие купола собора. И с этим валаамским хлебом вкушаем в последний раз, впитываем в себя, в сердце кладем себе благостное, что видели и вняли, что осветило нас, первые шаги нашей жизни. Мы едим валаамский хлеб, тесно у нас в груди. Глаза смотрят на все прощально, жадно. Никогда больше не увидим? Никогда. В грезах увидим, в снах.

      Гудок. Прощай, Валаам, чудесный, светлый. Мы говорим друг другу - говорим взглядами и понимаем: как хорошо мы сделали, что выбрали - почему-то - Валаам целью поездки нашей, первого в жизни путешествия. Говорим глазами:

      - Правда ведь хорошо?

      - Правда, хорошо.

      Второй гудок. Матросы закрыли борт. Певчие-монашонки звонкими дискантами зачинают: "Преобразился еси на горе-э...!" Послушники поддерживают басами. На пароходе подхватывают тропарь. Катится по Монастырскому проливу, в камнях отзывается, в лесах.

      Третий гудок. Пароход отваливает от Валаама. Богомольцы снимают картузы, крестятся на собор. За решеткой, на высоте у монастыря, одинокие черные фигуры смотрят, - не разобрать: иноки провожают прощальным взглядом. Ползет за ним пенистый хвост воды, расходится длинными косами, катится к каменистым берегам, шлепает белой пеной. Мимо скита Никольского, - Ладога там блестит.

      - Прощай, Валаам... до будущего года! - слышатся голоса на палубе.

      На гранитных утесах лес островерхих елей. Над ними золотится крестик скита Всех Святых.

      Вот и вольная Ладога играет. Пролив - за нами. Виден весь Валаам, весь в солнце, зубья его утесов. Где-то на высоте, за соснами - деревянная церковка-игрушка: дальний скит, Александра Свирского. Снежно сияет светило Валаама - великолепный собор с великой свечою-колокольней. Дремлет. Лазоревые его главы начинают вливаться в небо, лазоревое тоже. Белеют стены в зеленой кайме лесов. Снежная колокольня долго горит свечой - блистающим золотом креста. Мерцает. Гаснет.


К предыдущей странице                 Оглавление